Лингвофольклористика. Выпуск 14, 2008

Министерство образования и науки Российской Федерации
Курский государственный университет
К у р с к 2 0 0 8

ББК 82+81. 2Р-3
Л59

Ответственный редактор – И.С. Климас, доктор филологических наук
Редколлегия: Бобунова М.А., доктор филологических наук
Праведников С.П., кандидат филологических наук
Л59 Лингвофольклористика : сб. научн. статей. – Курск : Изд-во Курск. гос. ун-та, 2008. – Вып. 14. – 90 с.

ISSN 0131-5048

В сборник, посвященный юбилею заслуженного деятеля науки РФ профессора Александра Тимофеевича Хроленко, включены работы самого юбиляра и его учеников – докторов наук, кандидатов, аспирантов. Статьи касаются различных проблем языка русского фольклора и кросскультурных исследований в области лингвофольклористики. Составители сборника пытались в подборе материалов отразить не только научные интересы юбиляра, но и некоторые грани его личности. В издании помещен также список наиболее значительных трудов А.Т. Хроленко.

Сборник предназначен для всех любителей русского языка и ценителей народной культуры.
ББК 82+81. 2Р-3
ISSN 0131-5048

© Авторы, 2008
© Курский государственный университет, 2008

Оглавление

Хроленко А.Т. Курская лингвофольклористика ... 4

Кошарная С.А. Об уме, мужчине и мудрости ... 8

Бобунова М.А. «Баня парит, баня правит» (лексикографический портрет слова баня в русском фольклоре) ... 14

Климас И.С. Взгляну, взгляну за окошко: бежит легонький детинка ... 19

Праведников С.П. «Он востро еще читает, не запинается...» ... 24

Степанова И.А. Класс «человек» среди доминант языковой картины мира былин, исторических и лирических песен ... 39

Будникова Н.Н. Сравнение как отражение национальной фольклорной картины мира (на материале русского и английского песенного фольклора) ... 43

Савченко В.А. Концепт «нос» в русских и немецких паремиях ... 52

Чернова Н.Р. «Весна» и «лето» в русской и немецкой народной лирической песне ... 60

Петренко О.А. Новости зарубежной фольклористики ... 73

Список трудов А.Т. Хроленко по лингвофольклористике ... 78

 

К 70-ЛЕТИЮ А.Т. ХРОЛЕНКО

Деятельность А.Т. Хроленко с 1967 года связана с Курским краем, когда выпускник Воронежского государственного университета и защитивший диссертацию аспирант начал работать в Курском государственном педагогическом институте. Кипучая энергия Александра Тимофеевича, глубокие знания, эрудированность, постоянная работа над собой и прекрасные личные качества были отмечены и студентами, и преподавателями, и руководством вуза. Александр Тимофеевич был деканом факультета русского языка и литературы и уже долгие годы является бессменным заведующим кафедрой русского языка филологического факультета.

За годы работы в Курске под руководством А.Т. Хроленко сложилось несколько направлений научных исследований. Делом всей жизни Александра Тимофеевича является кропотливая и последовательная работа над созданием первого в мировой практике словаря языка русского фольклора. Вышли в свет первые выпуски Словаря, в том числе «Конкорданс русской народной песни: Песни Курской губернии» (Курск, 2007). Написано 250 статей и монографий, с идеей концепции Словаря А.Т. Хроленко выступал на многих научных форумах, в том числе и на Первом всероссийском съезде фольклористов в Москве в 2006 году. Сам вошедший в научный оборот термин «лингвофольклористика» разработан и предложен Александром Тимофеевичем; курская лингвофольклористическая школа пользуется авторитетом в России (наряду с воронежской и петрозаводской), известна за рубежом.

Александром Тимофеевичем Хроленко подготовлены 31 кандидат и 3 доктора наук, он является председателем регионального диссертационного совета КМ 212.104.03.

Александр Тимофеевич Хроленко – энергичный, оптимистичный, подтянутый человек, поддерживающий свою отличную форму, по его словам, «тремя Б: баней, бегом, библиотекой». Он был и продолжает являться членом различных общественных организаций Курска и Курской области, продолжает вносить неоценимый вклад в развитие научного потенциала Курского края, сохранение его духовного богатства.

А.Т. Хроленко

КУРСКАЯ ЛИНГВОФОЛЬКЛОРИСТИКА

Предыстория курской лингвистики восходит к октябрю 1964 г., когда юный кандидат филологических наук Евгения Борисовна Артёменко предложила своему первому аспиранту А.Т. Хроленко тему кандидатской диссертации «Паратактические конструкции в языке русской народной лирической песни». Через три года аспирант получил направление в Курский государственный педагогический институт, защитился и погрузился в мир языка русского фольклора.

Хотя тема диссертации была скорее синтаксической, молодого кандидата филологии тянуло в сторону лексики и семантики. В научно-популярном журнале «Русская речь» появились статьи «Сеялки-веялки», «…И жар холодных числ…».

В 1974 г. вышли две статьи А.Т. Хроленко, в заглавии которых впервые прозвучал термин лингвофольклористика, именующий новую научную дисциплину: (1) Что такое лингвофольклористика? // Русская речь. – 1974 – № 1. – С. 36–41; (2) Проблемы лингвофольклористики : К вопросу о комплексном подходе к изучению языка фольклора // Очерки по стилистике русского языка. Курск, 1974. – Вып. 1. – С. 9–23.

Первого курского лингвофольклориста привлекли вопросы строения и содержания фольклорного слова: «Числительные в разных жанрах фольклора» (1971); «Полипрефиксальность как проявление общих свойств фольклорной поэтики» (1974); «Ассоциативные сочетания в русском языке» (1975); «Система сложных слов в русской былине» (1975).

Итогом поисков стала первая небольшая по объёму монография «Лексика русской народной поэзии» (1976). В 1979 г. в академических изданиях Ленинграда в свет вышли статьи «Проблемы фольклорной лексикографии» и «Семантическая структура фольклорного слова», окончательно определившие направление научного поиска. Монография «Поэтическая фразеология русской народной лирической песни» (Воронеж, 1981) отразила основное содержание докторской диссертации, защищённой в Ленинградском госуниверситете в марте 1984 г.

В 1986 г. при кафедре русского языка Курского пединститута была открыта аспирантура. Первым аспирантом стала выпускница МГУ И.С. Климас.

История курской лингвофольклористики по-настоящему началась в 1990 г. В феврале в Воронежском госуниверситет И.С. Климас защищает работу «Жанровое своеобразие русской устно-поэтической речи», а в октябре М.А. Бобунова, аспирантка Е.Б. Артёменко, защищает диссертацию «Динамика народно-песенной речи (на материале фитонимической лексики в необрядовой русской народной лирической песне)». И.С. Климас и М.А. Бобунова составили костяк того творческого коллектива, который в отзывах со стороны именуется курской школой лингвофольклористики.

Вскоре состоялись защиты работ Л.И. Лариной о терминологии курского свадебного обряда и Л.О. Занозиной о терминологии календарных обрядов на территории Курской области. Обе исследовательницы составили успешно работающую группу по диалектологии и этнолингвистике. Позже была защищена диссертация о терминологии похоронного обряда (Т.И. Гаврилова). Главное предприятие группы – составление словаря курских говоров (в свет вышло два выпуска).

Аспирантура при кафедре русского языка КГПИ активизировала расширение и углубление лингвофольклористической тематики. Каждая кандидатская диссертация посвящалась большим и неисследованным вопросам. Изучались части речи в фольклорном дискурсе – числительные (С.П. Праведников), наречия (Т.П. Набатчикова), слова категории состояния (И.А. Диневич). Исследовались концептосферы – орнитонимы в фольклорных текстах (Л.Ю. Гусев), этнонимы в различных жанрах фольклора (Е.С. Березкина), нравственный мир человека (В.И. Харитонов). Анализировались идиолект былинного певца (М.А. Караваева), лексика курской народной песни (Н.И. Моргунова), антропонимика в лирической песне (Р.В. Головина), лексика русской лирической песни в иноэтничном окружении (С.В. Супряга), лексика русской свадебной лирики (Н.Э. Шишкова), композиты в фольклорном тексте (И.В. Багликова).

Осваивались жанры, язык которых ранее практически не изучался – лексикон русской исторической песни (И.А. Степанова), лексика русской волшебной сказки (М.В. Петрухина), лексика русских народных баллад (О.Н. Зимнева).

В 1992 г. в издательстве Воронежского госуниверситета в свет вышла монография А.Т. Хроленко «Семантика фольклорного слова». В этом же году в Петрозаводске опубликована статья А.Т. Хроленко «На подступах к словарю языка русского фольклора», с которой начинается теоретическое осмысление и практическая реализация идеи фольклорной лексикографии. В 1993 г. основывается первый российский научный фонд – РФФИ, победителем конкурса которого становится проект курских исследователей «Лексикография русского фольклора».

В течение сравнительно непродолжительного времени вручную были расписаны три тома «Онежских былин» А.Ф. Гильфердинга. Свыше двух третей работы – усилия М.А. Бобуновой, которая и стала ведущим фольклорным лексикографом.

Сотрудничество кафедры с РФФИ, РГНФ, Минобразования РФ оказалось на редкость результативным. С 1993 г. по настоящее время реализовано девять проектов, поддержанных всеми отечественными научными фондами, включая программу «Университеты России». 1993-1995 гг. РФФИ, с 1994 – РГНФ: «Лексикография русского фольклора»; 1996-1998 гг. РГНФ: «Словарь языка русского фольклора»; 2000-2002 гг. РФФИ: «Лингвофольклористические методы выявления этнической ментальности»; 2001-2002 гг. Минобразования РФ: «Разработка комплекса методик лингвокультурологического анализа»; 2001-2003 гг. РФФИ: «Методы выявления территориальной дифференцированности языка русского фольклора»; 2003-2004. Минобразования РФ: «Основы сопоставительной лингвофольклористики»; 2004-2005 гг. Федеральная программа «Университеты России»: «Кросскультурная лингвофольклористика»; 2004-2005 гг. Федеральная программа «Университеты России»: «Технология кросскультурных исследований»; 2006-2008 гг. РГНФ: «Кросскультурная лингвофольклористика».

В реализованных проектах просматриваются основные направления научных поисков курян: фольклорная лексикография; методология лингвофольклористических и – шире – лингвокультурологических исследований; фольклорная диалектология; кросскультурная лингвофольклористика.

Вопросы кросскультурной лингвофольклористики начали разрабатываться с 1995 г. Начало было положено кандидатской диссертацией О.А. Петренко «Народно-поэтическая лексика в этническом аспекте (на материале русского и английского фольклора)», защищенной в 1996 г. В активе курских лингвофольклористов работы Е.В. Гулянкова «Этническое своеобразие русской народно-песенной лексики (в сопоставлении с лексикой французских народных песен)»; С.С. Воронцовой «Концептосфера ‘Религиозная культура’ в русском, английском и немецком фольклоре (кросскультурный анализ)»; К.Г. Завалишиной «Концептосфера ‘Человек телесный’ в языке русского, немецкого и английского фольклора»; Ю.Г. Завалишиной «Зоонимы и фитонимы в русской и английской паремиологии в аспекте этнического менталитета».

Опыт кросскультурного анализа был перенесён на изучение нефольклорных текстов. Это диссертационные сочинения А.И. Яценко о лексических инновациях «Концептосфера ‘Потребление’ на материале русского и немецкого языков», Е.А. Русиной о параязыке в русских и английских художественных текстах, О.Н. Бакуменко о лексиконах В. Набокова в ситуации автоперевода, Н.Г. Смахтиной о лексиконах поэта-билингва И. Бродского.

С 1994 г. на кафедре стали систематически выходить сборники научных трудов. Первыми были «Фольклорная лексикография» и «Лингвофольклористика». В настоящее время ежегодно выходят очередные выпуски «Лингвофольклористики», «Курского слова» и «INCIPIO» (для студентов и аспирантов).

Сборники лингвофольклористических трудов получили известность и стали популярными. Во введении к последнему выпуску академического указателя «Русский фольклор» отмечалось: «В 1991-1995 гг. сформировала свою издательскую базу курская школа лингвофольклористики, уже давно ставшая заметным явлением в отечественной науке. Курскими лингвофольклористами под руководством А.Т. Хроленко были подготовлены несколько сборников, посвященных изучению языка разных жанров устной народной поэзии: «Исследования по лингвофольклористике», «Фольклорное слово в лексикографическом аспекте», четыре выпуска «Фольклорной лексикографии». Эти издания, ставящие вопрос о создании словаря языка русского фольклора, сразу же привлекли к себе внимание учёных» [Русский фольклор: Библиографический указатель 1991-1995. – СПб., 2001. – С. 12]. Там же: «Широким планом, во многом благодаря курской школе, развернулось исследование языка былин» (с. 19).

В 1990-е годы устанавливаются устойчивые контакты с зарубежными учёными. Это Джеймс Бейли из США – известный американский славист, исследующий русскую фольклорную метрику и переводчик русских былин на английский язык. С ним налажен обмен публикациями, взаимное консультирование по вопросам языка фольклора. Дж. Бейли публикует в бюллетене SEEFANews статьи курян.

Глава польской школы этнолингвистики Ежи Бартминский высоко ценит научную продукцию курских коллег, публикует в журнале «Etnolingwistyka» статьи А.Т. Хроленко и приглашает курянина войти в состав Этнолингвистической комиссии при Международном Комитете Славистов от России. В последнем – 19-м – выпуске журнала «Etnolingwistyka» опубликована статья А.Т. Хроленко «Этнолингвистические исследования на Кубани: лаборатория провинциальная – проблемы фундаментальные», в которой представлена история и научные достижения лаборатории этнолингвистических и этнопедагогических исследований при Славянском-на-Кубани государственном педагогическом институте, в создании и функционировании которой куряне принимают самое непосредственное участие.

Установились творческие связи с американским журналом «Palaeoslavica».

Первые семь лет XXI столетия стали временем перехода курских лингвофольклористов на качественно новый уровень. Защитили докторские диссертации М.А. Бобунова («Фольклорная лексикография: становление, теоретические и практические результаты, перспективы») и И.С. Климас («Фольклорная лексикология: своеобразие объекта, состав единиц, специфика лексикологических категорий»). Завершает работу над докторским исследованием С.П. Праведников. Опубликованы фундаментальные монографии М.А. Бобуновой и И.С. Климас. Доклады курян на Первом Всероссийском конгрессе фольклористов (Москва, февраль 2006) были высоко оценены. В американском журнале «Palaeoslavica» вышла большая итоговая коллективная статья М.А. Бобуновой, И.С. Климас, С.П. Праведникова, А.Т. Хроленко «Эвристический потенциал лингвофольклористики».

Вышел в свет «Словарь языка русского фольклора: Лексика былины: Часть первая: Мир природы; Часть вторая: Мир человека» (Курск, 2005). В двух изданиях вышла хрестоматия «Язык фольклора» (М.: Флинта: Наука, 2004; 2006). В научный обиход входит «Конкорданс русской народной песни. Том I: Песни Курской губернии». Завершается работа над очередными двумя томами.

Особое внимание уделяется разработке методологии лингвофольклористических и лингвокультурологических исследований. Предложены и внедряются эффективные методики. Активно используются современные информационные технологии. В руках курян уникальная компьютерная программа NewSlov в трёх версиях. Опыт курян представлен в практическом руководстве А.Т. Хроленко и А.В. Денисова «Современные информационные технологии для гуманитария» (М.: Флинта: Наука, 2007). Разрабатывается русско-английский контрастивный словарь фольклорных текстов. Аналогичные словарь на русском материале «Тютчев и Фет: Опыт контрастивного словаря» (Курск, 2005) уже вошёл в научный обиход и получил высокую оценку.

В настоящее время курские лингвофольклористы сосредоточили свои усилия на четырёх направлениях – фольклорная лексикология, фольклорная лексикография, фольклорная диалектология и кросскультурная лингвофольклористика – и надеются на успех.

С.А. Кошарная

ОБ УМЕ, МУЖЧИНЕ И МУДРОСТИ

Языковая картина мира как средство вербализации концептуальной картины мира вбирает в себя онтологические и аксиологические ценности этноса, а потому сегодня не вызывает сомнения, что разыскания в области языковой концептуализации мира, репрезентирующей особенности культуры народа, требуют привлечения экстралингвистических (культурологических, исторических и проч.) доказательств, обеспечивающих достоверность собственно лингвистических положений. Кроме того, здесь невозможно обойтись без применения этимологического анализа; использования отдельных процедур герменевтики, имеющих целью выявление и истолкование смысла языковых единиц как объективированных результатов сознательной деятельности людей; научно-исследовательских приемов исторического и актуалистического анализа, основанного на предположении, что высшая форма является ключом для понимания низших форм развития, исходя из чего прошлое познается с помощью и на основе настоящего [Ерахтин 1985: 55 и след.; Хроленко 2002: 276].

Такой механизм получения и обработки информации, несомненно, должен быть ведущим в ретроспективных лингвокультурологических исследованиях, нацеленных на выявление архетипической связи семантики с фактами культуры народа и дальнейших исторических изменений, пережитых первичной формой и значением слова. При этом реконструкция исходных представлений, лежащих в основе семантики древнего слова, зачастую оказывается значимой не только в диахроническом контексте, но и для более глубокого проникновения в систему ментальных установок современного человека: несмотря на то, что в процессе развития этноса образ мира может меняться, неизменными остаются принадлежащие коллективному бессознательному структурообразующие элементы этнического бессознательного – этнические константы.

На наш взгляд, одной из таких констант в русской традиционной культуре является осмысление человеческого ума, разума, мудрости сквозь призму гендерного начала, в соответствии с чем ум мужчины противопоставляется красоте женщины, мужская логика – женской интуиции (отметим, что проведенный нами опрос студентов (!) подтвердил, что данные установки продолжают «работать» и сегодня).

Данный факт объясняется ведущей ролью мужчины в социуме на протяжении всей истории развития русского общества, включая современный период. Еще в большей степени это относится к нашему историческому прошлому. Свидетельством тому является, в частности, наличие у славян, в том числе восточных, двух именований взрослого мужчины: человек и муж, в отличие от обозначения женщины (*gena). Для сравнения: в английском имеется только одно слово – man, соотносимое либо с *men-/*man- – ‘думать’, либо с make – ‘создавать, делать’; то же в немецком – Mann; в этот же ряд входит голл. mannekijn – ‘человек’, откуда в рус. манекен. Следовательно, в праславянском имелось существенное различие в семантике слов *mǫžь и *čelovekъ.

О.Н. Трубачев и другие этимологи полагают, что славянское *mǫžь, к которому восходит рус. муж – ‘мужчина’, образовано самостоятельно из и.-е. *man – ‘мужчина’ с помощью суффиксов: *mon-g-io-s. Большинство исследователей сходятся во мнениях относительно исходного значения этого слова, соотнося его с др.-инд. manu- / man- – ‘думать, мыслить’ (ср. греч. mania – ‘то, о чем беспрестанно думаешь, постоянный предмет мысли’; инд. мантра – ‘совет’, отсюда мантрин – ‘советник’, затем, посредством португальского, мандарин – название чиновников в феодальном Китае, данное португальцами), хотя такие образные значения, предполагаемые для глубокой древности, по мнению О.Н. Трубачева, «вызывают оправданное недоверие».

Позволив себе не согласиться с последним, мы предположили, что такая связь имела место. В этом случае выстраивается следующий семантический ряд: ст.-сл. МѪЖЬ – лат. Mental – ст.-сл. ПАМѦТЬ (ср.: рус. память, поминать) – др.-инд. manas – ‘ум’, где as – суффиксальный элемент (ср.: radzas – ‘действие’ и др.). Если все входящие в указанный ряд образования восходят к одному древнему корню, то слав. *mangios – это прежде всего существо, наделенное разумом.

Следовательно, у славян осмысление познающего субъекта сформировалось в контексте патриархальных представлений, в соответствии с которыми разум ассоциирован прежде всего с мужчиной, что нашло отражение в указанной номинанте. Соответствие обнаруживается в немецком языке, где в ядро концепта «Мужчина», в отличие от концепта «Женщина», входит такой ценностный признак, как интеллект [Красавский, Позолотин 2002: 157].

По мере развития человек (согласно патриархальным представлениям – мужчина) обретал разум (др.-рус. розум). Еще в древнерусском слово ум (< и.-е. *oumos, суффиксальное образование, где корень *au- выражал значения ‘воспринимать органами чувств’, ‘понимать’ [Черных II: 289–290]) означало и собственно способность мыслить – ‘ум’, и ‘мысль’, и ‘понимание’, и ‘душу’ [Срезневский III: 53–56]. В то же время приставка роз-/раз- этимологизируется как производное от *ord-z- – ‘разделять’. При этом сема «отдельный» (раз-ум), которая является составляющей концептуализации души как дискретной сущности, предполагает наличие в архаичной когнитивной парадигме славян некоего целого, первоисточника человеческого разума, в котором можно усмотреть один из культуроспецифичных вариантов представлений о Мировом разуме, по-видимому, носящих общеиндоевропейский характер.

Наличие разума, согласно воззрениям древних славян, обеспечивается преемственностью информации – памятью, чему имеются собственно языковые доказательства. Поскольку слово беспамятство в русском и белорусском языках означает не только потерю сознания, но и безумие, можно утверждать, что лексема память некогда означала, помимо прочего, разум (ср.: о.-слав. *ment-, англ. mental – ‘умственный’; ‘ментальный’, по-видимому, этимологически восходящие к и.-е. *men- – ‘думать’). Следовательно, невозможность помнить расценивалась древними как отсутствие разума: беспамятный – тот же манкурт, ‘безумец, лишенный памяти’.

Типологически сходное обнаруживается в древнеиндийских ведах: «Наивысшим проявлением природы <…> является махат – вселенский интеллект, частицей которого является интеллект отдельного человека <...>. При этом каждый наш поступок, каждая наша мысль оставляет впечатление в уме». Следовательно, еще древние индийцы отразили в языке свои представления о связи разума и памяти (заметим, этимологи считают санскрит языком, вышедшим непосредственно из индоевропейского, иногда даже отождествляют его с последним).

Вероятно, можно говорить об изначальном синкретизме пракорня *man-:*men- (и разум, и память, а затем и носитель этих свойств – Homo sapiens), отражающем синкретизм самого понятия, свидетельством чему являются, в частности, неславянские соответствия: в хантыйском языке слово namas представляет собой полисемант со значениями ‘мысль’, ‘память’, ‘ум’. Известно, что древний историк, автор истории Египта на греческом языке (2-я половина IV - нач. III вв. до н.э.) носил имя Манефон (‘голос разума’ < ‘голос памяти’); а мифический прародитель людей (тождественный ветхозаветному Адаму), согласно индийским ведам, именовался Ману.

Память, таким образом, представлялась как «информационное хранилище» (ср.: хранить в памяти, держать в памяти; памятка – ‘свод наставлений правил или книжка, содержащая свод подобных правил’) и «коллективный разум» этноса, а отсюда – и конкретного индивидуума (память – 3. Способность осмысленно воспринимать окружающее, отдавать отчет в своих поступках, чувствах; сознание [МАС: III: 16]).

В этой связи представляет интерес современный диалектный глагол выпомнить (севернорусские говоры) – ‘вспомнить’, в котором приставка вы- – ‘достать из’ (ср.: вынуть, выдернуть и подоб.) – указывает на способ получения информации. В том же ареале употребляется энантиосемичный глагол запамятовать – ‘забыть’ (= «потерять в глубинах памяти») и ‘крепко-накрепко запомнить’ (= «положить на хранение в память»), ср. также рус. забыть, откуда забытье, ц.-сл. забвение, репрезентирующие факт отнесения информации за границы бытия (в небытие).

Следовательно, память в древней языковой картине мира концептуализировалась как оболочка разума, о чем, помимо прочего, свидетельствует словообразовательная структура лексемы, включающей упомянутый корень и префикс па- со значением ‘поверх, сверху’ (ср. паводок). В то же время эта «оболочка» состояла из двух взаимосвязанных структур: архив индивидуальной и хранилище коллективной (этнической) информации.

Высшей степенью индивидуального ментального развития является мудрость (< о.-слав. *mǫdrъ < *mandrъ, где *-r- – суффиксальный элемент; ср.: родств. лит. mandras – ‘бодрый’, ‘деятельный’, ‘умный’; нем. munter – ‘усердный’), которая обеспечивалась большим объемом информации, хранящейся в памяти. Отметим: умудренность – ‘обладание большим опытом, знаниями’, умудренный – ‘много знающий’, где приставка у- означает предельную степень овладения знаниями.

О.А. Черепанова на основании анализа проповеднической литературы делает вывод о том, что «мудрость – это качество одаренного большим умом и обладающего жизненным опытом» человека (в альтернации «чистота божия» противопоставляется «мудрости плотней», то есть плотской (= человеческой)), причем именно такое значение слова полагается актуальным для языка с самого раннего времени, особенно для восточнославянского ареала [Черепанова 1991: 191].

Противопоставление мудрость – глупость (где глупость – слово, этимологически родственное прилагательному глухой [Шанский 1971: 105]) репрезентирует способ обретения мудрости – на слух (ср. ухо в значении ‘способность слышать, слух’: чуткое ухо), слушая и только затем – запоминая.

Таким образом, в основе мудрости лежит, прежде всего, знание, а сама мудрость достигается посредством целенаправленного отбора (запоминания) познанного и последующего развития уже узнанного. А это под силу только умному, деятельному и усердному человеку, который многое хранит в памяти и которому многое ведомо.

Примечательно, что глагол знать имеет в Полесье диалектное значение ‘обладать магическим знанием’, то есть знанием, данным свыше (ср. божий дар – ‘талант’). Следовательно, в соответствии с древнейшими представлениями, именно особое, глубинное знание отличает мудрого человека от прочих людей. Такой человек словно отмечен знамением, и потому знаменит (подчеркнем: *znamen в исходных славянских значениях «знак», «печать» – это не просто знание, но знание, отмеченное, установленное, воспринятое людьми) и знаменателен (ср. также знатный – изначально ‘известный’, ‘тот, кого знают по имени’).

Это человек, который пользуется особым почетом, уважением, за которым идут другие. Отсюда проистекает еще одна идея – идея, запечатленная в слове руководитель, ибо только по-настоящему мудрый человек может не просто управлять, но направлять деятельность других, быть во главе ее [см.: МАС: III: 739]. Отметим, что с и.-е. *dous – ‘рука’ соотносится лат. deus – ‘бог’, то есть ‘тот, который наделяет’, а значит, ‘отдает’, в том числе – знания.

Представления о руке как инструменте передачи опыта, знаний находят отражение в семантике глаголе учить – ‘передавать кому-л. свои знания, умения, навыки’ и ‘наставлять кого-л.’ При этом и.-е. корень *ouk- означал не только ‘привыкать’, но и ‘доверять’, то есть учитель – это тот, кому мы вверяем себя, в чьи руки себя отдаем.

Все эти языковые соответствия, со своей стороны, подтверждают наличие древнейшей связи значений ‘рука’ и ‘человек’: manus (лат.) – man (англ.) – Mann (нем.), сравним также др.-инд. manas – ‘ум’, в котором запечатлена способность человека мыслить. При этом М.М. Маковский [1996: 282] полагает, что слова со значением ‘рука’ могут символизировать Мировой разум: manus à mens – ‘разум’ (лат.). Типологические параллели имеются и в других индревропейских языках. Можно полагать, что лат. manus – ‘рука’ (ср.: мануальный, манускрипт, мануфактура, манипуляция (< manipulus – ‘пригоршня, горсть’) также является образованием от древнего корня *man – ‘человек’. Следовательно, в этот ряд органично включается славянское *mǫžь (муж – в старшем значении ‘мужчина’, ‘человек’).

Данные образования закономерно оказались элементами одного концептуального поля (ср. в рус. поговорке: Где рука, там и голова). Так, по результатам кластер-анализа семантической структуры образной репрезентации лексем В.Ф. Петренко [1997: 156] делает вывод о том, что «человеческие руки <…> выступают устойчивым символом присутствия самого человека, наличия активного человеческого начала». Об этом, в частности, свидетельствует семантика образований указывать, дать указание, соотносимых с концептом «Рука» (ср.: указательный палец).

Таким образом, если др.-инд. manas – способность человека мыслить, то лат. manus – это инструмент, орудие познания окружающей действительности человека.

В русском языке это обусловило развитие символических употреблений руки как символа человека, а также как символа самого труда, деятельности [МАС: III: 737], ср.: во всем чувствовалась его рука.

Кроме того, метафорически существительное рука употребляется для обозначения власти, покровительства, руководства, а также самого человека, который имеет власть, влияние, может оказать покровительство, содействие кому-либо [См.: МАС: III: 737], что нашло отражение в таких устойчивых сочетаниях, как сильная рука, твердая рука, рука друга (товарища), рука помощи и др.

В этом контексте показательны и такие фразеологизмы, как набить руку – ‘научиться делать что-л. хорошо’; не покладая рук – ‘без перерыва, без отдыха (о работе)’; гореть в руках – ‘спориться (о какой-л. работе)’.

Знаком присутствия, причастности мыслящего субъекта являются выражения держать руку (на пульсе) – ‘быть в курсе дел’; приложить руки (руку) к чему-л. – ‘принять участие в чем-л.’.

Представления о руке находят отражение в оценке человека: золотые руки – о человеке, мастерски выполняющем ту или иную работу; легкая рука – о человеке, который приносит удачу в деле.

Поскольку значения ‘думать’ и ‘делать (руками)’ оказываются рядоположенными; можно с уверенностью полагать, что это значения одного архетипического корня-синкреты, в котором еще индоевропейцы, а затем и славяне отразили свои представления о человеке как существе разумном и действующем, мыслящем и созидающем.

Дальнейшее развитие отдельных языков, лексические трансформации привели к тому, что связь значений ‘разум’ – ‘рука’ не просматривается под позднейшими наслоениями. Так, на смену др.-англ. mund – ‘рука’ (вероятно, родств. рус. мудрый, мудрость) приходит современное hand, и возможная исходная семантическая диада mund (‘рука’) – mind (‘разум’) распадается. Однако она имманентно присутствует в греч. mantike («искусство прорицания, гадание, приемы предсказания будущего» < «гадание по руке») и в славянском *mǫžь.

Таким образом, включение в лексико-семантический ряд ум – разум – память – мудрость слова муж (точнее – его более древних аналогов) эксплицировало познающий и вследствие этого разумно действующий субъект, прежде всего – мужчину. В силу этого человек был поставлен в центр мироздания, которое в результате оказывалось существующим вокруг него и для него, иначе – присваивалось им в процессе познания, становилось в буквальном смысле слова окружающим миром, превращаясь из хаоса в космос.

И в этом процессе общечеловеческого развития особая роль отводится мудрому человеку со всеми атрибутами этого качества, то есть человеку, наделенному бодрым и деятельностным умом, талантливому и усердному, человеку-руководителю, открывающему новое и отдающему свои знания окружающим.

Нетрудно заметить, что все эти качества в полной мере относятся к юбиляру – настоящему мужчине, талантливому ученому и учителю, твердой рукой определяющему диалектику языкового сознания своих учеников, мудрому руководителю и наставнику, основателю Курской научной школы лингвофольклористики, Заслуженному деятелю науки Российской Федерации, профессору Александру Тимофеевичу Хроленко, созидающему из хаоса разрозненных арте- и ментифактов упорядоченный космос этноязыковой картины мира.

Библиографический список

• Ерахтин, А.В. Актуалистический метод и его роль в реконструкциях филогенеза мышления, сознания и языка / А.В. Ерахтин // Диалектика познания и активность сознания. – Иваново, 1985. – С.55–68.
• Красавский, Н.А. Метафора как источник инвективных номинаций человека (на материале современного немецкого языка) / Н.А. Красавский, А.Ю. Позолотин // Реальность, язык и сознание. Международный межвузовский сборник научных трудов. Вып.2. – Тамбов : Изд-во ТГУ, 2002. – С.153–162.
• Маковский, М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках / М.М. Маковский. – М. : ВЛАДОС, 1996. – 416 с.
• МАС – Словарь русского языка / под ред. А.П. Евгеньевой. Т. 1–4. – М. : Рус. язык, 1985-1988.
• Петренко, В.Ф. Основы психосемантики / В.Ф. Петренко. – М. : Изд-во МГУ, 1997. – 400 с.
• Срезневский, И.И. Материалы для словаря древнерусского языка / И.И. Срезневский. – СПб., 1893-1912. – Т. 1–3.
• Трубачев, О.Н. Термины кровного родства / О.Н. Трубачев // История славянских терминов родства и некоторых древнейших терминов общественного строя. – М. : Изд-во АН СССР, 1959. – С.18–147.
• Хроленко, А.Т. Теория языка / А.Т. Хроленко. – Курск : Изд-во КГПУ, 2002. – 332 с.
• Черепанова, О.А. Альтернативные конструкции в проповеднической литературе / О.А. Черепанова // Древнерусский язык домонгольской поры. – Л. : Изд-во ЛГУ, 1991. – С.183–193.
• Черных, П.Я. Историко-этимологический словарь русского языка / П.Я. Черных. – М., 1994. – Т.1–2.
• Шанский, Н.М. Краткий этимологический словарь русского языка / Н.М. Шанский, В.В. Иванов, Т.В. Шанская. – М. : Просвещение, 1971. – 542 с.

М.А. Бобунова

БАНЯ ПАРИТ, БАНЯ ПРАВИТ

(ЛЕКСИКОГРАФИЧЕСКИЙ «ПОРТРЕТ» СЛОВА БАНЯ В РУССКОМ ФОЛЬКЛОРЕ)

Среди разнообразных способов сохранения народных традиций выделяется такая форма, как лексикографическое описание языка фольклора. Целесообразность создания специальных словарей устно-поэтической речи, отражающей особый образ видения мира – так называемую фольклорную картину мира, обусловлена тем, что словарная форма позволяет представить материал полно, объективно, системно и лаконично, а потому является надежной базой для научных разысканий разного рода. Именно словарь, на наш взгляд, помогает нарисовать многогранный лексикографический «портрет» любого слова.

Продемонстрируем сказанное на примере одной лексемы баня, которая обычно используется для характеристики национальных привычек славян, и прежде всего русских. Как вид специальной постройки для мытья баня часто становилась локусом для совершения некоторых семейных обрядов. В этнолингвистическом словаре «Славянские древности» описываются свадебная баня, баня для рожениц, баня для мертвых с их видами и ритуалами. Баня была традиционным местом девичьих гаданий о суженом-ряженом. Кроме того, в народных верованиях баня воспринималась как место контактов с нечистой силой, что определило появление особых поверий о бане и сформировало своеобразный «банный этикет» [СД: 1: 138–140].

Какой же рисуется баня в русском фольклоре? Выявить это помогают словарные материалы, подготовленные по разным жанрам, поскольку «в фольклоре все преломляется в жанре, начиная со стиля и кончая конкретными языковыми явлениями» [Оссовецкий 1952: 97].

Как оказалось, в онежском эпосе (Гильф.) слово баня сюжетно обусловлено. Зафиксированное в былинах о Ставре, оно используется в определенном фрагменте «испытания» героя. За похвальбу перед князем Владимиром Ставр посажен в «погреба глубокие», в связи с чем к нему на выручку спешит супруга, наряженная послом. Для того чтобы развеять сомнения в том, что перед князем именно мужчина, а не женщина, послу необходимо пройти несколько «испытаний», одно из которых – баня: А я могу посла поотведати: Истоплю я парну баенку, Сходим мы с послом попариться (Гильф. 1, № 21). Однако переодетый «посол» настолько быстр, ловок и умен, что успевает помыться и попариться до прихода князя или его верных слуг:

Но покудова Владимир снаряжается,

А посол той порой во баенки попарился.

Из байни-то идет, ему и честь отдает (Гильф. 2, № 151);

Направили они слуг своих верныих

За ним да вслед в парну баенку,

А он уж с баенки на встречу идет

и благодарность отдает (Гильф. 2, № 109).

Предложение продолжить банные процедуры (Я бы в баенку пришел а тебе пару поддал – Гильф. 2, № 151) послом наотрез отвергаются: Недосуг нам долго в байне гладиться (Гильф. 1, № 7); Недосуг ведь долго да нам чваниться А во баянки-то долго да нам париться (Гильф. 2, № 151); У нас ведь справы не по царскому, А у нас справы по дорожному (Гильф. 2, № 140). Таким образом, все попытки «поотведать посла» оказываются тщетными.

В других фольклорных жанрах, даже генетически близких (балладах и исторических песнях), подобные мотивы не обнаружены. В русских балладах (Баллады), в основе которых лежат трагические конфликты и центральным мотивом которых является мотив злодеяния, баня оказывается местом убийства. Объектом насилия обычно становится женщина (невеста, жена, сноха), а губителем – жених, муж или свекровь. Жертва часто невинна, или ее вина заключается в том, что муж хочет (или его уговаривают) жениться на другой. Для этого он заставляет жену истопить баню, которая становится для нее не только местом казни, но и последним пристанищем: Отворила Марфа баню – Сидит Федор, ножик точит. Резвы ноги подкосились, Белы руки опустились, Головушка с плеч скатилась. Зарезал Федор Марфу, Схоронил в бане под полочком (Баллады, № 161).

Вина женщины может быть и в том, что она оказывается недостойной, с точки зрения матери, избранницей любимого сына, который женился без родительского благословления. Недовольная выбором сына, а также просьбой беречь и лелеять «княгиню» в его отсутствие, свекровь изводит невестку: Не успел как князь Михайло Да от нова двора отъехать, Его маменька родима Парну баню да истопила, Ключеву воду носила, Серый камень да нажигала И княгиню да в баню звала, И княгиню да Екатерину, Да на полочек посылала, Сер камень на грудь клала И младенца да выжигала (Баллады, № 195).

Лишь в одной исторической балладе «Гришка-Расстрига» баня упоминается в другой ситуации, обычной для исторических песен XVII века (ИП-17). Сюжет о Гришке Отрепьеве, как и другие сюжеты песен, строились на базе исторических фактов и явлений, однако историческая песня широко использует поэтический вымысел.

Самозваный царь, «собака-вор» Гришка Отрепьев назвался прямым царем «Митрием да Московским», сел на царство и, не успев воцариться, захотел жениться. В жены он взял «злу еретницу-безбожницу» Маринку Юрьевну из «проклятой Литвы». Сюжет песни развертывается в бытовых эпизодах и построен на конфликте между Гришкой, с одной стороны, и князьями, боярами, купцами, думцами, воеводами, добрыми людьми, народом – с другой: Взял Гришка Маришку-королевичну, Заводил закон по-своему: Князи-бояра к обедне шли, А и Гришка с Маришкой в байну шел; Князи-бояра от обедни шли, А и Гришка с Маришкой из байни идет (ИП-17, № 12).

Для демонстрации сюжетного конфликта церковная служба, совершаемая рано утром (заутреня) и христианское богослужение (обедня) противопоставляются походу в баню:

Да бояра-ты пошли ко заутрены,

Да Гришка с Маришкой во баину пошел;

Да бояра-ты идут от заутрены,

Да и Гришка с Маришкой из баины идё (ИП-17, № 11).

В исторических песнях XVIII в. (ИП-18) баня упоминается лишь однажды в сюжете «Царевича Алексея хотят казнить» (ИП-18, № 230), а в песнях XIX в. (ИП-19) существительное баня не зафиксировано ни разу.

В необрядовой лирике лексема баня низкочастотна и используется для наименования постройки утилитарного назначения. В частности, в северных лирических песнях (Соб.) отразилась традиция ходить в баню по субботам: По субботам буду баенку топить, Тебя, милая, во баенку водить! (Соб., 3, № 136). Обещание топить баню дает наказанный старый муж, которого лирическая героиня спускает во сине море: Уж ты, женушка, жена моя! Ты достань-ка из синя моря меня! Буду всякие работы работать: По ночам буду ребятушек качать, По субботам буду баенки топить, Тебя, милая, во баенку водить! (Соб. 3, № 137). Кроме того, в лирических песнях находим подтверждение того, что баня служила местом изоляции женщины на время родов: Приносила у соседа в деннике, Пеленала в бане пареной на полке Во пеленочки полотняные, Во три пояса шелковые (Соб. 3, № 144).

Еще одна функция бани проявляется в свадебных причитаниях, где эта постройка становится местом «символического прощания с девичеством, предметным воплощением которого является красота» [Никитина 2000: 77]: Позабыла девью красоту Я во жаркой парной баенке На точеном новом столбике [Никитина 2000: 82]. Таким образом, в разных фольклорных жанрах баня рисуется по-разному и упоминается с разными целями.

В пределах одного жанра существенных отличий не наблюдается, хотя и тут можно говорить о пространственной дифференциации материала. Например, в сибирском эпосе (Сибирь) существительное баня употребляется не только в сюжете о Ставре, но и в былине «Илья Муромец на Соколе-корабле». Необычный корабль, имеющий звериный облик, в изложении сибирских сказителей приобретает дополнительные характеристики:

А еще что было на Соколе на корабле? Три было церкви соборныя,

Три было базара гостиные, Три было бани торговые (Сибирь, № 40).

Три (две) бани торговые, три базара гостиные и три церкви соборные (две мачты дубовые) – вот необходимые атрибуты фантастического корабля. А в беломорских былинах А. Маркова (Марков) и архангельских былинах А.Д. Григорьева (Григорьев) бани вместе с кузницами становятся показателем богатого двора Дюка:

Да настроены у Дюка-та были кузьници,

Да настроены у Дюка-та были банечьки (Марков, № 10);

А-й испостроён был у Дюка широкой двор,

Да не мал, не велик был – на семи вёрстах.

Ишша кузьници, байны были в шыроком двори;

Ишша кузьници-ти, байны да были медныя (Григорьев, № 230).

В то же время в эпических песнях Кирши Данилова, Карельского Поморья и Поволжья существительное баня не встретилось ни разу, хотя былины с указанными сюжетами были известны местным сказителям.

Обратимся теперь к сравнению языковых «портретов» анализируемого слова. В онежском эпосе для наименования специального помещения, где моются и парятся, используется диалектная лексема байна / байня ‘баня’ [СРНГ: 2: 43] и диминутивные наименования баенка, баянка, баянька. По сравнению с лирическими песнями, в которых зафиксировано всего две лексемы (баня и баенка), русские баллады и исторические песни отличаются более разнообразным рядом наименований. ИП – баня, баина, байна, баенка, банюшка; мыльня ‘баня’ [СРНГ: 19: 55], мыльная; паруша ‘баня’ [СРНГ: 25: 246]. Баллады – баня, байна, банька, баенка, мыленка.

Вор Гришка-Расстрижка во мыльню пошел (ИП-17, №7);

Да Гришка-Расстрижка он с мыльной идет (ИП-17, № 17);

Он ушел да во мыльну во парушу

Да помыться да попариться (ИП-18, № 230);

Его матушка родима Жарко мыленку топила (Баллады, № 194).

Отметим также особую фольклорную конструкцию банюшка-паруша [СРНГ: 25: 247], зафиксированную в былинах Сибири: Истопите-ка банюшку-парушу, Этого я посла изведаю (Сибирь, № 130).

Важным средством изобразительности и выразительности в фольклорном тексте становятся атрибуты, которые реализуются в форме постоянных эпитетов и переменных определений. Сопоставление атрибутивных пар разных фольклорных жанров позволяет выявить общежанровое эпитетосочетание парная баня ‘горячая, в пару’ [Даль: 3: 21], чаще всего встречающееся в онежских былинах и балладах, а также межжанровые (новая баня, жаркая баня) и одножанровые (торговая баня ‘общенародная’ [Даль: 4: 419] – былины; девья / дивья баня, отцовская баня – свадебные причитания) атрибутивные сочетания. Для характеристики бани часто используется несколько определений, составляющих атрибутивную цепочку: мыльный теплый, парный не угарный, не жаркий не парный. В отдельных случаях такая цепочка является базой для возникновения композита, например: теплый парный → теплопарный:

А сходить с дороги в теплу парну баенку…

...А отдохнешь после теплопарной баенки (Гильф. 1, № 7).

Существительное баня редко выступает в роли субъекта предложения, для анализируемой лексемы более характерна зависимая позиция. Наиболее разнообразный ряд управляющих глаголов выявлен нами в онежских былинах. Эти глаголы можно распределить по нескольким тематическим группам.

1. Подготовка бани (вытопить, истопить, стопить): Истопили парну баенку (Гильф. 2, № 109).

2. Приглашение в баню (направить в б., позвать в б., попросить в б., пожаловать в б.): А пожалуй-ко ты в теплу парну баенку (Гильф. 1, № 7).

3. Подготовка к бане (сбираться в б.): И скорее этот рыцарь роздевался, В парну баенку сбирался (Гильф. 2, № 109).

4. Направленное движение (идти в б., пойти в б., прийти в б., сходить в б., идти из б., справиться с б.): Солнышко Владимир иде в баенку, А молодой посол иде из баенки (Гильф. 1, № 21).

5. Нахождение в бане. Эта группа включает две подгруппы:

а) процесс мытья (париться в б., попариться в б., отпариться в б.): А посол той порой во баенки попарился (Гильф. 2, № 151);

б) другие действия (гладиться в б. ‘ласкаться, нежиться’ [СРНГ: 6: 179], подождать в б.): Ты же мене в баенки не подождал (Гильф. 2, № 151).

6. Этикетная благодарность (благодарствовать на б.): Благодарствуешь, Владимир стольнё-киевской, Да на тепло-парною вашей на баенки (Гильф. 1, № 7).

7. Релаксация (отдохнуть после б., не худо бы после б.): Не угодно ли тебе да после парной баенки Отдохнуть во ложни-то во теплыи? (Гильф. 2, № 175).

В других жанрах фольклора выделяются подобные тематические группы, хотя сами ряды могут варьироваться. Например, в балладах были отмечены следующие глаголы: подготовка бани (затопить, топить, истопить); приглашение в баню (звать в б., зазвать в б. помыться, созвать в б. помыться); глаголы движения (пойти в б., ступать в б., подойти к б., подходить к б., прийти из б., приходить из б.). Интересно, что процесс мытья в бане, описанный в былинах, исторических песнях (мыться, париться в б.) и свадебных причитаниях (помыться, попариться в б.), не характерен для необрядовых лирических песен и баллад.

Наряду с общими глагольными сочетаниями можно выделить конструкции, обусловленные жанром или сюжетом. Например, в лирических песнях – пеленать в б., в балладах – найти пропажу [убитую дочь] в б. на полке, схоронить в б. под полочком, в свадебных причитаниях – смыть / спарить / позабыть красоту в б.

Итак, общий «портрет» бани в русском фольклоре складывается из картинок разных жанров, в результате чего возникает многослойный, полифункциональный образ строения не только утилитарного назначения. Создать такой объемный «портрет» помогают методики и приемы фольклорной лексикографии, важными принципами которой являются опора на жанровую дифференциацию материала и учет актуальных текстовых связей описываемого слова.

Список источников

• Баллады – Баллады / Сост., подгот. текстов и коммент. Б.П. Кирдана. – М. : Русская книга, 2001.
• Гильф. – Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом летом 1871 года : в 3-х т. – 2-е изд. – СПб., 1894–1900. – Т. 1–3.
• Григорьев – Архангельские былины и исторические песни, собранные А.Д. Григорьевым в 1899-1901 гг. – СПб., 1910. – Т. 3.
• ИП-17 – Исторические песни XVII века. – М.–Л. : Наука, 1966.
• ИП-18 – Исторические песни XVIII века. – Л. : Наука, 1971.
• ИП-19 – Исторические песни XIX века. – Л. : Наука, 1973.
• Марков – Беломорские былины, записанные А. Марковым. – М. : Т-во скоропечатни А.А. Левенсон, 1901.
• Сибирь – Русская эпическая поэзия Сибири и Дальнего Востока. – Новосибирск : Наука, 1991.
• Соб. – Великорусские народные песни : в 7-и т. / Изданы А.И. Соболевским. – СПб., 1895–1902. – Т. 2–3.
  

Список использованных словарей

• Даль – Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4-х т. / В.И. Даль. – М. : Рус. яз., 2000. – Т. 1–4.
• СД – Славянские древности : Этнолингвистический словарь в 5-ти томах. – М. : Международные отношения, 1995. – Т. 1. – 578 с.
• СРНГ – Словарь русских народных говоров. – М.; Л.; СПб. : Наука, 1965-2006. – Вып. 1–39.
  

Библиографический список

• Никитина, С.Е. Дом в свадебных причитаниях и духовных стихах (опыт тезаурусного описания) / С.Е. Никитина, Е.Ю. Кукушкина. – М. : ИЯз РАН, 2000. – 216 с.
• Оссовецкий, И.А. Об изучении языка русского фольклора / И.А. Оссовецкий // Вопросы языкознания. – 1952. – № 3. – С. 93–112.

 

И.С. Климас

ВЗГЛЯНУ, ВЗГЛЯНУ ЗА ОКОШКО: БЕЖИТ ЛЕГОНЬКИЙ ДЕТИНКА

В современном русском языке существительное бег многозначно: 1. Действие по глаголу бегать (в 1 знач.) и бежать (в 1, 2, и 3 знач.). 2. Спортивное состязание или упражнение в беганье. 3. мн.ч. Гонки, состязания упряжных рысистых лошадей (или оленей, собак) на скорость. 4. мн.ч. Устар. Самовольный тайный уход, отъезд [МАС: I: 66]. Слова с корнем бег-//беж- составляют весьма представительное словообразовательное гнездо, включающее 156 единиц [Тихонов 1985: I: 88–89]. По наблюдениям лексикографов, бегать и бежать входят в 500 самых употребительных знаменательных слов русского языка, бег – среди 2500 самых важных русских слов [Система лексических минимумов… 2003: 47; 101].

Посмотрим, какое место занимает концепт «бег» в фольклорной языковой картине мира. В качестве материала мы использовали словник северных песен из собрания А.И. Соболевского «Великорусские народные песни» [Климас 1998: 41–56] и конкорданс песен Курской губернии, составленный на основе того же собрания [Бобунова 2007]. Материал сопоставим в количественном отношении: словник северных песен включает 3529 лексем, в конкордансе песен Курской губернии описано 3195 лексем.

В сравнительной таблице отмечены все случаи использования слов с корнем бег-//беж- с указанием количества словоупотреблений.

Мы видим, что в северных песнях зафиксировано 9 подобных лексем в 26 словоупотреблениях, в южных курских песнях – 7 лексем с общим количеством употреблений 16. При этом совпадений всего 4: бегать, бежать, побежать и разбегаться. В список попали почти исключительно глаголы, все они являются общеупотребительными, литературными словами.

В одной из вологодских хороводных песен дважды встретилось существительное бегуночек, очевидно, диминутивное образование от слова бегунок. «Словарь русского языка» фиксирует устаревшее значение для формы множественного числа бегунки – ‘беговые дрожки или сани’ [МАС: I: 67]. В «Словаре русских народных говоров» дано два значения слова бегунок: 1. ‘Мелкий оптовый скупщик скота’. 2. ‘= бегушки (быстро передвиг-ся)’ [СРНГ: II: 172–173]. Песенный контекст, скорее всего, проявляет значение, приведенное в словаре В.И. Даля: Бегунок, бегунец, бегун, более уптрб. говоря о лошади [Даль: I: 151].

Мимо моего теремочка, //

Пробежал тут бегуночек. //

Что на этом бегуночке //

Сидит удалой молодчик (Соб., т.III, № 236).

«Молодчик» может передвигаться и на/в санях, однако о том, что под бегуночком подразумевается именно лошадь, свидетельствуют форма единственного числа существительного, а также субъектная функция (бегуночек пробежал).

Исследуем синтагматические связи глагольных лексем, чтобы выявить особенности их семантики и употребления в фольклорном тексте.

Бегают в северных песнях «Сеня-косеня», а в южных – <девушки>, но конкретная семантика глагола различается. В вологодской игровой песне глагол бегать употребляется в повелительном наклонении и означает ‘быстро двигаться взад и вперед’ [МАС: I: 67]:

Сеня-косеня, // Не бегай по сеням, //

Не топай ногой, // Не качай головой, – //

Мне не быть за тобой (Соб., т.III, № 241).

В курской песне проявлено другое значение – ‘от кого-чего. Прост. Избегать, сторониться’ [МАС: I: 66]:

Знали б, ведали, мы б не бегали, //

Мы бы замуж ишли за младых солдат (Соб., т.VI, № 168).

Однако в обоих случаях использование глагола бегать связано с ситуацией отказа от брачных намерений.

Бежать – самый употребительный в перечне глагол как в северных, так и в южных песнях. Лексема демонстрирует широкий семантический спектр, употребляясь в ряде значений, отмеченных в «Словаре русского языка». В пермских, архангельских и олонецких песнях субъектом действия чаще всего являются «корабличек», «речка» или «почта» (в результате метонимического переноса – ‘почтовая упряжка’). В сочетании со словами корабличек или почта глагол означает ‘быстро передвигаться (о средствах передвижения)’ [МАС: I: 68], например:

По задворьицу бежит почта, //

Бежит почта почтовая (Соб., т.II, № 27).

Бежать по отношению к речке – ‘течь, литься’ [МАС: I: 68]. Речка может бежать «промежду» деревнями, «из-под камешка», который лежит «в подворотенке». «Корабличек» всегда бежит «по морю». Интенсивность действия «корабличка» подчеркнута повтором субъектного глагола во всех отмеченных нами примерах. Показательно, что использование разных образов в устойчивых фрагментах песенного текста порождает определенные межстиховые связи глаголов: (речка) бежать – лежать, факультативно ряды могут дополняться глаголами стоять, плыть в форме плавет; (корабль) бежать – гулять или погуливать, иногда дополнительно играть.

По морю корабличек // Бежал таки, бежал, //

По корабличку Васильюшка // Гулял таки, гулял, //

Во звончаты гусельцы // Играл таки, играл (Соб., т.III, № 251).

В южных курских песнях нам встретился только один аналогичный пример: Под воротнею бел камушек лежит, // Из-под камушка ручейчик бежит (Соб., т.V, № 347).

В остальных случаях глагол бежать обозначает действия песенных персонажей. В северных песнях это «молоденька», «легонький детинка», «девица», «Ваня». Во многих таких случаях глагол употребляется в составе синонимических пар в границах стихотворной строки: бежала, поспешала; бежал, торопился. Средством интенсификации действия являются и контекстуальные связи с другими словами, обозначающими быстрое движение (поспешлива, скоренько). Место бега персонажей обычно идентифицируется как рукотворные предметы: «по новым сеням», «по мосточку».

Поэтика южнорусских песен характеризует как бегущую только лирическую героиню, женский персонаж. Причем бег характеризуется большой интенсивностью и внезапностью: Я скорешенько с постелюшки вставала, // На босу ногу башмачки надевала, // широким двором бежала, поспешала (Соб., т. II, № 418); Сломя голову бежала // У худой рубашонке (Соб., т. IV, № 554); В чем лежала, в том бежала (Соб., т. IV, № 554); Бежала, бежала, приустала, // С дорожки свильнула, приуснула (Соб., т.V, № 591).

Совпали в южных и северных фольклорных произведениях и глаголы побежать и разбегаться. Побежать «на улицу» или «к милу» также стремится лирическая героиня. В вологодской игровой песне лексема побежать соседствует с другими словами, обозначающими быстрые, внезапные действия или модификаторы действий:

Я встряхнуся, встрепенуся, молода, //

Побегу к милу скорешенько (Соб., т. II, № 201).

Разбегаются в пермской и курской песнях персонажи животного мира – «гуси» или «соболи». Известно символическое значение этих зоонимических образов в русском фольклоре, связанных с брачными мотивами. В южно-русской лирике отмечен и парный по виду глагол разбежаться, характеризующий действия «красных девушек»:

Красны девушки испужалися, //

Испужалися, разбежалися (Соб., т. VI, № 168).

Глаголы выбегать, добежать и пробежать зафиксированы только в северных песнях. Как правило, в узусе использование подобных приставочных образований предполагает указание на обстоятельство места: выбегать (откуда?), добежать (до чего?). В фольклорных текстах только при глаголе пробежать есть обстоятельство (мимо теремочка); в других случаях внимание сосредоточено на самом быстром действии как реакции лирических героев на какие-то события. Так, завидев любимого, Красавица выбегала, // Воротечка отпирала (Соб., т. III, № 336). «Невестушки», которые слышат в саду пение пташечки – покинувшей родительский дом дочери, – хотят добежать и прогнать ее прочь (Соб., т. III, № 24).

Интересно употребление в курской песне глагола прибежать, который означает ‘приехать (на коне или в санях)’; такое значение отсутствует в современных толковых словарях.

Вечор ко мне милый прибежит, //

Он на тройке, на буланых лошадях, //

Он на новых на досчатых на санях (Соб., т. II, № 363).

В целом можно отметить, что глаголы с корнем бег-//беж- в фольклорной лирике часто характеризуют разнообразные перипетии любовных отношений, например, супружескую неверность

Я по воду пойду, к тебе забегу (Соб., т. II, № 261)

или настойчивые ухаживания, которые отвергаются героиней

На встречу младеньке // Донской младой казак; //

Вперед забегает, // Глазом зазирает, //

За ручку хватает, // Ручку пожимает. //

Ты не забегай, казачек, // Ты не забегай, молодой с Москвы!

(Соб., т. II, № 48).

Возможно, это связано с наличием у глагола бегать просторечного значения ‘ухаживать’ [МАС: I: 67].

Итак, семантика и функции слов с корнем бег-/беж- в песенной лирике демонстрируют как общеязыковые, так и специфически фольклорные тенденции в осознании концепта «бег». К фольклорным особенностям можно отнести смысловую близость контекстов употребления лексем-репрезентантов, своеобразие субъекта действия, нередкое игнорирование «пространственной» составляющей в значении префиксальных глаголов, выраженные в тексте ассоциативные связи с другими глаголами. Иная семантика, нежели в современных словарях, отмечена у слов прибежать, бегуночек. Наш анализ не выявил явных территориальных отличий в употреблении слов с корнем бег-/беж- в северных и южных народных песнях.

Использованная литература, источники, словари

Бобунова, М.А. Конкорданс русской народной песни : Песни Курской губернии / М.А. Бобунова, А.Т. Хроленко. – Курск : Изд-во Курск. гос. ун-та, 2007.

Великорусские народные песни / Изд. проф. А.И. Соболевским : в 7 т. – СПб. : Гос. типография, 1895–1902. – Т.II–VI. (Соб.).

Даль, В.И. Толковый словарь живого великорусского языка : в 4 т. / В.И. Даль. – М. : Русский язык, 1981. – Т. 1.

Климас, И.С. Словник и частотный словарь северных песен из собрания А.И. Соболевского «Великорусские народные песни» / И.С. Климас // Фольклорная лексикография. – Курск : Изд-во Курск. гос. пед. ун-та, 1998. – Вып.10. –С. 41–72.

Система лексических минимумов современного русского языка : 10 лексических списков : от 500 до 5000 самых важных русских слов / Гос. ин-т рус. яз. им. А.С. Пушкина; Отд. Учеб. Лексикографии; Г.Ф. Богачева, Н.М. Луцкая, В.В. Морковкин, З.Д. Попова; под ред. В.В. Морковкина. – М. : ООО «Издательство Астрель» : ООО «Издательство АСТ», 2003.

Словарь русских народных говоров. Вып.2. Ба – Блазниться / гл. ред. Ф.П. Филин. – Л. : Наука, 1966. (СРНГ).

Словарь русского языка : в 4 т. – Изд-е 2, испр. и доп.– М. : Русский язык, 1981. – Т.1. (МАС).

Тихонов, А.Н. Словообразовательный словарь русского языка : в 2 т. / А.Н. Тихонов.– М. : Русский язык, 1985. – Т.1.

С.П. Праведников

«ОН ВОСТРО ЕЩЕ ЧИТАЕТ, НЕ ЗАПИНАЕТСЯ...»

При описании мира человека в эпосе лексика, называющая различные области интеллектуальной деятельности, занимает весьма существенное место (См.: [Бобунова 2006]). Это не случайно. Основные действующие лица былин – богатыри – люди, не только отличающиеся силой и храбростью, не только хорошо постигшие военное искусство, но и в большинстве своем прекрасно образованные, интеллектуально развитые, в совершенстве владеющие всеми навыками, присущими высококультурному человеку. О всесторонней талантливости эпического богатырства говорили многие исследователи русской былины. «Богатырь – богато одаренный, силами обильный, то есть слово одного корня с богатство, а также и с бог, божественный; богатыри – это, стало быть, люди, одаренные богатством, божественным изобилием сил» (Орест Миллер). «Богатырь происходит от слова бог через прилагательное богат, и собственно значит существо, одаренное высшими божескими преимуществами, как герой, происходящий от бога» (Ф.И. Буслаев) (Цит. по: [Калугин 1989: 102]). Степень проявления этих божественных качеств у разных богатырей разная. В наибольшей мере вежество, объединяющее в себе ум, грамотность и вежливость (или, по определению словаря русских народных говоров, ‘вежливость, воспитанность’ [СРНГ: 4: 95]), является характерной чертой Добрыни Никитича, хотя и другим богатырям оно не чуждо. «Добрыня обыкновенно выбирался в послы для самых трудных и щекотливых переговоров, потому что он говорить горазд, в речах разумен, с гостями почетлив, а сверх того и грамотою востер» [Буслаев 1987: 146].

Рассмотрим, какие же виды интеллектуальной деятельности преобладают в эпосе. Оперевшись на цитату Ф.И. Буслаева, остановимся на пяти глаголах, так или иначе связанных с интересующим нас смысловым полем, и посмотрим, насколько высок их ранг в сборниках эпических песен, записанных в разных местностях. Обратимся к частотным словарям «Онежских былин» А.Ф. Гильфердинга (7484 лексемы в 150449 словоупотреблениях) [Бобунова 2003], «Беломорских былин» А.В. Маркова (4034 лексемы, 50278 словоупотреблений) [Праведников 1997], мезенских былин из трехтомного собрания «Архангельские былины и исторические песни, собранные А.Д. Григорьевым в 1899–1901 гг.» (4025 лексем, 55083 словоупотребления) [Праведников 2002₁], печорских былин в записи Н.Е. Ончукова (4246 лексем в 40277 словоупотреблениях) [Праведников 2002₂], былин Кирши Данилова (3889 лексем в 30072 словоупотреблениях) [Колотова 2005], сибирских былин (3148 лексем, 20503 словоупотребления) [Жирова 2001].

Необходимо пояснить, что в частотном словаре «Онежских былин» лексемы говорить и сказать соединены в одно целое, тогда как во всех других частотных словарях, представленных в таблице, эти лексемы даны как самостоятельные языковые единицы. И еще одно пояснение: в словники былин не были включены служебные слова, местоимения и имена собственные; исключение составляет словник былин Кирши Данилова; это не искажает общую картину распределения вышеуказанных слов в зависимости от частоты употребления. Так, во всех случаях стабильное первое место отведено глаголу говорить. Знать, писать, думать – в такой последовательности расположились следующие три лексемы. И несколько неожиданно устойчивое последнее место в нашем списке занимает глагол читать. На наш взгляд, именно он представляет наибольший интерес, поскольку наряду с глаголом писать представляет реализацию двух важнейших условий (или умений), без которых невозможно себе представить развитого в интеллектуальном отношении человека. Возможно предположение, что глагол, называющий процесс чтения, не столь активен в фольклорных текстах именно в силу некоей избирательности, «неповсеместности». Сравнительная редкость его употребления как бы подчеркивает саму значимость этого умения, является своеобразной характеристикой.

Чтобы проверить это предположение, рассмотрим, кто в фольклоре наделен способностью читать, что читают устнопоэтические персонажи, в каких ситуациях это происходит и т.п. Остановимся на трех жанрах: былине, лирической необрядовой песне и исторической песне, имея в виду, что состав фольклорной лексики «жанрово ориентирован и отражает основные понятия, формирующие языковую модель мира» [Климас 2005: 8].

Начнем с былины.

Для обозначения процесса чтения в былинах используются различные глаголы. Наиболее частотный и повсеместно распространенный глагол читать. Он отмечен в текстах беломорских, онежских, архангельских, печорских былин, где его частотность колеблется от 1 словоупотребления (кижские записи П.Н. Рыбникова) до 62 (свод былин Печоры). Не активен этот глагол в эпических текстах Сибири. Так, в южносибирских былинах, собранных С.И. Гуляевым, он не упоминается вообще. Правда, в русскоустьинской традиции он отмечен неоднократно, но употребление его связано с одним сюжетом, да и тот лишь условно относится к былинам. Это эпический духовный стих «Голубиная книга», о котором во вступительной статье к академическому изданию «Фольклор Русского Устья» С.Н. Азбелев пишет: «Примыкает к былинным записям зафиксированный здесь старший былевой стих “Голубиная книга”...» [Дьяконова 1986: 25]. В этом сборнике находятся четыре текста. Попутно обратим внимание на названия этих текстов и на то, о какой книге в них идет речь: №115 «Калига» (исполнительница А.Н. Шкулева сообщает о том, что калига читает книгу «Голубельный цвет»), №116 «О книге “Голубиный свет”», исполнитель Н.Г. Чихачев (в этом тексте не употребляется слово читать, но есть глагол прочитать) и №№117 и 118, имеющие одно название «Калига перехожая» (исполнитель С.П. Киселев; записи сделаны в разное время, вторая – через восемнадцать лет после первой; здесь речь идет о книге под названием «Голубельный свет» или во втором случае – «Голубельный швет»).

В сборнике «Русская эпическая поэзия Сибири и Дальнего Востока» глагол читать отмечен тоже только в текстах про Голубиную книгу. Все четыре текста из тома «Фольклор Русского Устья» включены сюда под одинаковым названием «Калика читает Голубиную книгу». Кроме того, к ним добавлены еще два текста, записанные на Индигирке (в одном случае есть глагол читать, в другом нет), и один текст, зафиксированный на Колыме, в котором глагол читать не наблюдается. Опираясь на данный сборник, констатируем, что глагол читать в эпических песнях не отмечен ни в бассейне Оби и Иртыша, ни на Алтае (подтверждается информация, полученная из сборника С.И. Гуляева), ни в Забайкалье, ни в бассейнах рек Енисея, Ангары, Лены, Нижней Тунгуски и Анадыри. Не популярен этот глагол и в Поволжье, и на Дону (см. записи Языковых в Симбирской губернии и тексты, опубликованные А.М. Листопадовым).

В «Древнерусских стихотворениях» Кирши Данилова тоже есть текст «Голубиной книги», в котором отмечен глагол читать.

Во всех случаях, связанных с сюжетом «Голубиной книги», глагол читать обнаруживается в узком контексте или с существительным книга, или с количественно-именным сочетан